Поиск

Красота, тотем, табу...


текст: Андрей Епишин





Макс Орлицкий — живописец, куратор, автор перформативного проекта Art-battle. Orlitsky against, выпускник Творческих мастерских Российской академии художеств (Казань), участник IV Московской биеннале современного искусства и параллельной программы VI Московской международной биеннале молодого искусства.






Меня традиционно интересует вопрос формы и содержания. Не противостоит ли концептуальная направленность современного искусства пластическому решению станковой картины? Вообще, над вами довлеет академическое образование? Вам, наверное, интереснее решать сложные профессиональные задачи, нежели предаваться «праздной игре ума»? И не загнало ли вас полученное мастерство в конце концов в определённого рода ловушку?


Всё это очень нужные, правильные и, к сожалению, непреходящие вопросы. В целом я действительно получил вполне академическое образование, но оно было построено на весьма специфических принципах. Ремесло, понимание целей и задач художника концентрировались исключительно на отечественной школе живописи. Это была догма. Поэтому для меня, как для человека с ортодоксальной, навязанной сверху эстетикой, мир современного искусства был интересен, прежде всего, как terra incognita. Мне хотелось, если не погрузиться в это пространство актуального самостоятельно, то хотя бы понять, как оно устроено. Однако мне не очень интересны прямые политические практики, вопросы гендерной идентификации или борьба за экологию. Моя история — это исключительно мой микрокосм. Всё моё творчество автобиографично, каждая работа — автопортрет, в той или иной степени. Я не могу и не хочу формально документировать объективную реальность, я слишком субъективен.


Хорошо. Есть некое пространство современного искусства и вы в него

каким-то образом вписываетесь. Вопрос в том, каким, если вы не выдаете по факту никакого концепта, а только одну рефлексию?


Честно говоря, я тяготею к большим нарративам. Я создаю некую вымышленную конструкцию событий и фактов — рассказываю истории, из которых впоследствии и складывается моя маленькая вселенная. В этом плане мне очень нравится Мэтью Барни. У него какой-то свой странный мир, построенный на ряде американских мифов, но вместе с тем очень плотно связанный с его собственной личностью.


Да, многие ваши полотна, как и работы Барни, воспринимаются с чувством неожиданного, неоднозначного, а порой прямо-таки зловещего. Фантастические, местами зооморфные образы сплетаются в многоярусную систему аллегорий и метафор. Как, например, на картине Peacock.


Это самый «автопортретный» из моих героев. Больной, травмированный, но от этого ещё более живой и говорящий. Павлин — тотемная птица Нарцисса, одурманенного своим отражением в кривом зеркале. У него множество глаз и все смотрят на себя самого. Иногда ты просто слышишь его истошный крик и вибрацию дрожащего хвоста.



Peacock I. 2018


Однако Барни — характерная фигура для современного американского искусства, он укоренён в своей среде. Вы можете сказать о себе то же самое? Вы как-то коммуницируете с реалиями современной России?


Пожалуй, нет.


А почему?


А почему так должно быть? Моё искусство не связано с какими-то явлениями и событиями, которые могут быть актуальны только внутри России. Мне важна самоидентификация. Все имеют перед собой зеркало и пытаются себя оценить.

Я не исключение.

То есть, как говаривал Карл Маркс, «бытие определяет сознание». И если вы укоренены в определенной среде, то это на вас в любом случае тем или иным образом влияет, и нет нужды дополнительно данный факт подчеркивать.


Да, можно и так сказать. В любом случае, мне не нравится демонстративное желание художника любой ценой попасть в повестку. Для меня искусство — это образ жизни. Я не считаю «салон» бранным словом только потому, что принцип салона в том, чтобы понравиться публике. Потому что работа с актуальной повесткой сводится в итоге к тому же самому, однако, с подменой проблемы формы проблемой содержания. Мне не нравятся такие спекуляции. Я хочу, чтобы художественный образ побеждал программность в искусстве.


Toy. 2019–2020

Я в последнее время вообще не получаю никакого эстетического удовольствия от выставок станковой живописи, поскольку большинство художников владеют ремеслом из рук вон плохо. Я не понимаю, зачем писать маслом, если не умеешь этого делать. Вас не раздражает обилие дилетантов и то, как активно и навязчиво они демонстрируются и рекламируются различными отечественными арт-институциями?


Нет, нисколько. Понимание красоты и эстетического удовольствия может быть завязано на самых разных системах оценки. Существенное число зрителей искренне восхищаются творчеством этих дилетантов, а мое искусство, напротив, считают отвратительным. Поскольку я, например, поднимаю какие-то недопустимые, неприличные, провокационные сюжеты и переношу их на территорию прекрасного. Получается, что мои представления о красоте несколько смещены относительно общих представлений. С другой стороны, тема красоты и по сей день во многом табуирована. Что касается позиции арт-институций, то здесь, безусловно, имеет место некий противоестественный отбор. Отбирается не то, что актуально или красиво, а то, на чьём фоне будет максимально удобно поддерживать ценник на уже известное, концептуальное и абсолютно несамостоятельное относительно западной традиции искусство образца 1970-х годов. Наш арт-рынок максимально иерархичен. Это одновременно и политическая, и коммерческая позиция. Однако в рамках мировой арт-сцены станковая живопись никуда не исчезала и вряд ли исчезнет.


Moth. 2016

Self-portrait. 2014

Вы не считаете, что у художника должна быть ответственность перед обществом? Для многих противников красоты в искусстве — это чуть ли не ключевой аргумент. Красота бесполезна, она не помогает в борьбе за справедливость общественного строя, и, следовательно, не нужна ни художнику, ни зрителю. С другой стороны, художник способен «облагородить» социум именно посредством прекрасного, воспитывать эстетическим примером своего творчества в человеке человека. Почему вы отстраняетесь от этой проблемы, почему не боретесь за своего зрителя?


Ну, это не совсем так. Я, например, делаю арт-батлы, где я и мой противник выбираем картины друг друга и деконструируем их согласно собственному мировоззрению, мифологии, стилю. Кстати, я много кого вызывал из художников, но большинство почему-то отказываются.


Я знаю немало примеров, когда публика видит уже готовые работы, но не видит ни процесса их создания, ни подготовительных штудий, ни эскизов, ни вариантов — ничего. Последнее выглядит немного подозрительно. Что же касается вашего проекта Orlitsky against, то мне всё-таки кажется, что это просто шоу.


Нет, это не просто шоу и не конкурс талантов. Всякий раз это настоящее поле боя: противостояние двух очень разных эстетических позиций, переосмысление субъективных границ визуального высказывания, открытая демонстрация так называемой кухни художника.


Каковы ваши планы на будущее?


На данный момент я готовлю несколько персональных выставок. Моя задача — развивать от проекта к проекту сквозную тематику и персонажей, «населяя» ими свою вселенную. Я стараюсь работать без учёта оценки крупных отечественных

арт-институций. Будем надеяться, что в ближайшем будущем эти институции изменят свою точку зрения и поймут, что мир прекрасен в своём разнообразии, а страницы истории искусств всё же следует иногда переворачивать.



Этюд. 2018